Неточные совпадения
— Да ведь я божьего промысла знать не могу… И к чему вы
спрашиваете, чего нельзя
спрашивать? К чему такие пустые вопросы? Как может случиться, чтоб это от моего решения зависело? И кто меня тут
судьей поставил: кому жить, кому не жить?
— Договаривайте, друг мой, эх, договаривайте, — подхватил Лупихин. — Ведь вас, чего доброго, в
судьи могут избрать, и изберут, посмотрите. Ну, за вас, конечно, будут думать заседатели, положим; да ведь надобно ж на всякий случай хоть чужую-то мысль уметь выговорить. Неравно заедет губернатор —
спросит: отчего
судья заикается? Ну, положим, скажут: паралич приключился; так бросьте ему, скажет, кровь. А оно в вашем положении, согласитесь сами, неприлично.
Тогда позвали Бауакаса и калеку. «Узнаешь ты свою лошадь из двадцати других?» —
спросил судья Бауакаса.
— Что же ты, или не доволен моим решением? —
спросил судья.
Когда очередь дошла до Бауакаса и до калеки, Бауакас рассказал, как было дело.
Судья выслушал его и
спросил нищего. Нищий сказал: «Это все неправда. Я ехал верхом через город, а он сидел на земле и просил меня подвезти его. Я посадил его на лошадь и довез, куда ему нужно было; но он не хотел слезать и сказал, что лошадь его. Это неправда».
— Это так, вертопрахи, — говорил он, — конечно, они берут, без этого жить нельзя, но, то есть, эдак ловкости или знания закона и не
спрашивайте. Я расскажу вам, для примера, об одном приятеле.
Судьей был лет двадцать, в прошедшем году помре, — вот был голова! И мужики его лихом не поминают, и своим хлеба кусок оставил. Совсем особенную манеру имел. Придет, бывало, мужик с просьбицей,
судья сейчас пускает к себе, такой ласковый, веселый.
Старый мир, осмеянный Вольтером, подшибленный революцией, но закрепленный, перешитый и упроченный мещанством для своего обихода, этого еще не испытал. Он хотел судить отщепенцев на основании своего тайно соглашенного лицемерия, а люди эти обличили его. Их обвиняли в отступничестве от христианства, а они указали над головой
судьи завешенную икону после революции 1830 года. Их обвиняли в оправдании чувственности, а они
спросили у
судьи, целомудренно ли он живет?
Позвольте, когда еще я трясся при мысли о своем дипломе, о том, что какой-то фантастический суд будет меня судить и грозные
судьи будут
спрашивать...
Мать слушала невнятные вопросы старичка, — он
спрашивал, не глядя на подсудимых, и голова его лежала на воротнике мундира неподвижно, — слышала спокойные, короткие ответы сына. Ей казалось, что старший
судья и все его товарищи не могут быть злыми, жестокими людьми. Внимательно осматривая лица
судей, она, пытаясь что-то предугадать, тихонько прислушивалась к росту новой надежды в своей груди.
— Может, вы думаете, я там скажу что-нибудь
судьям? — вдруг
спросила она. — Попрошу их о чем-нибудь?
— А Находку? — лениво и негромко
спросил толстый
судья.
Она не отвечала, подавленная тягостным разочарованием. Обида росла, угнетая душу. Теперь Власовой стало ясно, почему она ждала справедливости, думала увидать строгую, честную тяжбу правды сына с правдой
судей его. Ей представлялось, что
судьи будут
спрашивать Павла долго, внимательно и подробно о всей жизни его сердца, они рассмотрят зоркими глазами все думы и дела сына ее, все дни его. И когда увидят они правоту его, то справедливо, громко скажут...
Все
судьи казались матери нездоровыми людьми. Болезненное утомление сказывалось в их позах и голосах, оно лежало на лицах у них, — болезненное утомление и надоедная, серая скука. Видимо, им тяжело и неудобно все это — мундиры, зал, жандармы, адвокаты, обязанность сидеть в креслах,
спрашивать и слушать.
— Что скажешь ты на это? —
спросил он, сохраняя хладнокровную наружность
судьи.
— Я тебя
спрашиваю, для чего у тебя эти поджигательные снаряды? — продолжал яростный оратор-судья и следователь.
— Видели ли вы, сэр, как этот незнакомец вздрогнул? —
спросил молодой человек, очевидно, заискивавший у
судьи Дикинсона.
— По последним телеграммам, — сказал холодно
судья, — здоровье полисмена Гопкинса находится в отличном состоянии. Я
спрашиваю ваши полномочия?
— Вы здешний
судья? —
спросил незнакомец, поклонившись.
На утро Джон Келли явился к
судье. — Ну, что скажете, Джон? —
спросил у него Дикинсон.
Спросите об этом и тех, которые, как помещик, затеяли дело, и тех, которые, как
судьи, постановили, хотя и формально законное, но явно несправедливое решение, и тех, которые предписали исполнение решения, и тех, которые, как солдаты, городовые и крестьяне, своими руками будут исполнять эти дела: бить и убивать своих братьев, — все они, и подстрекатели, и пособники, и исполнители, и попустители этих преступлений, все скажут в сущности одно и то же.
Князь Юсупов (во главе всех, про которых Грибоедов в «Горе от ума» сказал: «Что за тузы в Москве живут и умирают»), видя на бале у московского военного генерал-губернатора князя Голицына неизвестное ему лицо, танцующее с его дочерью (он знал, хоть по фамилии, всю московскую публику),
спрашивает Зубкова: кто этот молодой человек? Зубков называет меня и говорит, что я — Надворный
Судья.
Быстро окинув публику одним взглядом, она обернулась к
судьям и
спросила, кивая головой на защитника...
В голове Ильи всё путалось. Он хотел бы о многом
спросить этого бойкого человечка, сыпавшего слова, как горох из лукошка, но в человечке было что-то неприятное и пугавшее Лунёва. В то же время неподвижная мысль о Петрухе-судье давила собою всё в нём. Она как бы железным кольцом обвилась вокруг его сердца, и всему остальному в сердце стало тесно…
— Я у вас не
спрашиваю отчетов, граф. Бог
судья, что я позволила разорить вам мое состояние, не только не препятствуя, но и не противореча. Но с минуты, когда вам угодно было со мною возбудить этот вопрос, не находите ли вы естественным, что я хочу позаботиться о будущности моего ребенка и обеспечить его от грозящей нищеты каким-нибудь капиталом?
Говорят, будто бы Чиротта носил это письмо к
судье нашему и
спрашивал — нельзя ли осудить Луиджи за угрозу его? И будто
судья сказал...
— Случилось это вечером, ночью, утром? —
спрашивала Катарина, совсем как
судья.
Не
спрашивая позволения, Мариула подошла к окну, оборотилась к Липману спиной, вынула из-за пазухи запечатанный пакет и потом передала его своему
судье с вопросом...
— Только? — невольно
спросила она своего
судью.
Двое
судей в верблюжьих кафтанах. Оба — пьянчуги, из самых отчаянных горлопанов, на отца его науськивали мир; десятки раз дело доходило до драки; один — черный, высокий, худой; другой — с брюшком, в «гречюшнике»: так называют по-ихнему высокую крестьянскую шляпу. Фамилии их и имена всегда ему памятны; разбуди его ночью и
спроси: как звали
судей, когда его привели наказывать? — он выговорит духом: Павел Рассукин и Поликарп Стежкин.
— Отчего же не хотите вы? —
спросил он почти с досадою, которая показывалась у него чрезвычайно редко, даже тогда, когда клали ему на голову зажженную бумагу, чем особенно любили себя тешить
судья и городничий.
Размыслив хорошенько, Аполлос Михайлыч о
судье уже не жалел, потому что тот и по характеру был большой невежа, да и играть совершенно не умел; но комика Дилетаев поклялся не выпускать из рук, вследствие чего тотчас ж
спросил себе одеваться, велел закладывать лошадь и проехал прямо к Рымову.
Недельщики ищут или притворяются, что ищут, кто кричал об орлах, и не находят. (В этом виновата была власть Курицына, может быть, и дары.)
Судьи и свидетели побоища, сам дьяк в ужасе смотрят друг на друга, как бы
спрашивая: откуда ж чудный голос, чудные вести об орлах? почему орлы смутили польщика? Тут что-нибудь неспусту; чародейство или насланье божье!
— Чего? Кто это? —
спросил Артамонов старший, и Мирон отчеканил, точно
судья, читающий приговор свой...
Иван Ильич прислушивался, отгонял мысль о ней, но она продолжала свое, и она приходила и становилась прямо перед ним и смотрела на него, и он столбенел, огонь тух в глазах, и он начинал опять
спрашивать себя: «неужели только она правда?» И товарищи и подчиненные с удивлением и огорчением видели, что он, такой блестящий, тонкий
судья, путался, делал ошибки.
Илька подошла к
судье и дрожащим голосом рассказала ему всё то, что произошло во дворе графов Гольдаугенов.
Судья выслушал ее, посмотрел на губы Цвибуша, улыбнулся и
спросил...
— Позвольте
спросить, — обратилась Илька к старухе, — где живет здесь
судья?
— Ну, а вас же самих с сестрицей на волю Марфа Андревна не отпустила? —
спросил судья Дарьянов карлика, когда тот окончил свою повесть и хотел встать.
— Да-с, именно ананасом, — рассердился
судья. — А вот я на днях прочитал у самого ихнего модного: «Летает буревестник, черной молнии подобный». Как? Почему? Где же это, позвольте
спросить, бывает черная молния? Кто из нас видел молнию черного цвета? Чушь!
— Это все очень известно, — сказал он. — Верует народ в бога, песни у него есть и плохие и хорошие, а обычаи — подлые! Насчет этого — ты у меня
спроси, я тебе лучше всякой книги обычаи покажу. Это не по книгам надо узнавать, а — выдь на улицу, на базар поди, в трактир или — в деревню, на праздник, — вот и будут тебе показаны обычаи. А то — к мировому
судье ступай… в окружный суд тоже…
Задыхаясь под тяжестью страшных слов, которые он поднимал все выше и выше, чтобы бросить их оттуда на головы
судей, Иуда хрипло
спросил...
Камера помещалась в усадьбе мирового
судьи, в одном из флигелей, а сам
судья жил в большом доме. Доктор вышел из камеры и не спеша направился к дому. Александра Архиповича застал он в столовой за самоваром. Мировой без сюртука и без жилетки, с расстегнутой на груди рубахой стоял около стола и, держа в обеих руках чайник, наливал себе в стакан темного, как кофе, чаю; увидев гостя, он быстро придвинул к себе другой стакан, налил его и, не здороваясь,
спросил...
И все остались очень довольны, как решил лысый
судья. Даже сам волк — и тот остался очень доволен. Ему, правда, без хвоста было очень неудобно: ни пыль подтереть нельзя, когда хочет сесть наземь, ни муху согнать. Да и так очень некрасиво без хвоста. Ну, побежал волк к доктору, запыхался даже; позвонился и ждет. Вышел доктор, надел большие очки и
спрашивает...
Он и тут хотел соврать — такой хитрый волк. Но только жена ему не поверила, хорошо знала, какой он, и рассердилась. Рассердилась и позвала лысого
судью, пусть
судья рассудит, имеет волк право отдавать свой хвост, кому захочет, или нет. Пришел лысый
судья и
спрашивает...
По какому случаю? «Какой ты такой,
спрашиваю, мировой
судья, что имеешь полную праву меня бить?» А они говорит: «Ну, ну, говорит, Ванюха, не обиждайся, это я тебя по дружбе, для смеху.
И та не смеет даже жаловаться людям, потому что добрые люди скажут: «ништо тебе, бесстыжая старуха», — не смеет она идти и к
судье, потому что тот
спросит их обеих: чем они занимаются, а дочь все нагло скажет и добавит, что мать ее «сама довела».